feshin.ru
rus  rus   
в начало об авторе портфолио контакты
txt

Некоторые тексты
1988–1996


НА СМЕРТЬ ЕЖА, или НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ В ПУСТЫНЕ
НА ОЗЕРЕ
СОН
ЮННАТЫ (песня)
НЕХОРОШИЕ МЫСЛИ
ОТРАЖЕНИЯ В ЛУНЕ
ВЕСНА
ЗЕРКАЛЬНЫЙ СТРАХ
ПЛАЧ КОНСЕРВАТОРА
Звезда погаснет за звездою,..
ПО ВПЕЧАТЛЕНИЯМ ОТ НАРЯДА ПО КПП В/Ч 52700
ВОСПОМИНАНИЯ О ВОЛОГДЕ
Опять Весна. Пришла внезапно, пылко,..
ВОСХОД ЛУНЫ
Зеленый бред!.. То черные, то красные погоны,..
ТВАРЬ
НОЧЬ
Я тихонько спускаюсь в туман,..
СКОРО НОВЫЙ ГОД
ПРОЕКТ
Как вдруг здесь оказался сей прекрасный дом?..

НА СМЕРТЬ ЕЖА, или
НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ В ПУСТЫНЕ

На закате великого Солнца,
Под барханом живым и горячим,
Он лежал так тихонько, недвижим,
Весь в лучах и сверкая иглáми.

И за что ниспроверглись те силы,
Что вонзили в песок эти мóщи,
Некогда бывшие Добрым и Слабым,
Любимым и Жаждущим Жизни?!

О, да! Он Любил и хотел быть Любимым,
Мечтал, ошибался, смеялся и пел.
Как все и всегда он Любил Возвращаться,
А теперь превращался в мел.

Но нет, еще он не умер!
И Солнце зайти не зашло,
Он смотрит на небо и дышит,
А дышит уже тяжело...

Он дышит туда, куда не дошел он,
В ту сторону, где Ждал его Кров,
Но он не дойдет и не увидят более
Подарков раздавленных, тех, что он нес.

О, да, он раздавлен! Он смят и печален
И кровь уж впиталась в песок.
Он умер так тихо, так жалко и больно,
Но он не остался таким одинок:

Большой и могучий, массивный и потный,
Лежал, с удивленьем в глазах, вдалеке,
Виновник трагедии óной в пустыне,
С ногой окровавленной, — Слон.

16 декабря 1988
НА ОЗЕРЕ Массивный, толстый, лысый и бродатый, Он шел, не спотыкаясь, по песку. Взошел на пирс, тихонько всколыхнув гладь вод, И стал в углу, где глубже и престижней. О, как был мерзок он, когда своей власатою рукою Он копошился ей во глубине большой сумы! Он тряс снастями, лязгал блеснами, крючками, И, улыбаясь, доставал садок... Ах, если б видели вы, как он это делал! Как шамкал ртом и изредка кряхтел, С каким спокойствием и наслажденьем Насаживал на острый крюк опарышей, червей! Но вот закончено ужасное приготовленье. Он нем и глух, лишь зорок и силен в кисти. Еще раз кашлянул, вдохнув тяжелый воздух утра, И принялся смотреть на поплавок... Да, он был мэном в области сбиранья рыб, Привык к большим и малым экземплярам, Но всякий раз глядя на погруженье друга, Весь напрягался и щетинился, как еж. Вот и теперь садок блестящ, тяжел и беспокоен, Всего в нем вдоволь — окуней, плотвы, леща... Все там трепещится, плескается, искрится, И никогда, похоже, не уснет. Но вот пора бы и закончить — Уж клева нет и ветер гонит сильный гребень, Опарышей нет и червей, и банки пусты — В них лишь земля и вонь ушедших в бездну тварей. Но нет! Тот, что стоит с удилищем в руках, Имеет на своем крючке еще одну приманку. Он долго изучал все свойства рыб, Повадки их и свойства их желудка. Сейчас испытывал он последнее свое изобретенье: Верх хитрости, кулинарии и нахальства — Все это было сконцентрировано на одном крючке, Вися на глубине, противно пахнув, шевелясь и разлагаясь. И вот — счастливый миг! Мышца напряжена и ждет последнего сигнала. О, да! Есть жертва — получилось зелье! Есть кто-то на крючке и бодро тянет вниз. Рука взметнулась ввысь мгновенно, Толстяк уж собрался прикрыть глаза И, удовольствие успев представить, увидал, Что он поймал... ерша. О, вы не видели его лица! Как страшно вдруг его перекосило, Как кончики его ушей тихонько задрожали, А Ерш увидел, как приближается его рука. Схватив Ерша с ужасной злобой и садизмом, Сорвал мужик его со своего железного крюка И, изуродовав уже ему лицо тем самым, Бросил камнем вниз, о скользкую поверхность пирса... Вы думаете, умер Ерш мгновенно, Соприкоснувшись телом с хладною доской? О, нет! Он в муках и бессильи Лежал один и уж не трясся боле. Все, правда, было дело нескольких секунд, Но это было время настоящей дикой боли и страданья, Великого желанья мести и полного понятия Своей ничтожности, уродства и тоски... И вот уж день. Толстяк ушел, О пирс тихонько плещет озеро волною, И только Ерш лежит с разбитой головой — Он сух и тверд, лишь у глазниц блестеет капелька-слеза. Он мертв. И даже не в воде, а жаль... А, впрочем, все равно б когда-нибудь попался И был раздавлен чистым сапогом, Иль брошен оземь, ведь он всего лишь ерш. Так что же с мерзким бородатым толстяком? Насытился ли он своей ухой, Иль засолил свою добычу, А, может быть, вы думаете, жарит он? Увы, уж никогда мы не узнаем о его обеде, Не сможем похвалить иль поругать его посол — Он умер страшной смертью в тот же день, В то утро, что убит был Ерш. 15 января 1990
СОН Я шел сначала, сам не помня, где, Иль плыл, летел вдоль непонятных мест — Все было совершенно безразлично, И даже там, куда смотрел. Потом, я знаю, был я у ворот, Не помню — каменных иль деревянных, Прошел на площадь и двинулся не то к дворцу, Не то к какой-то мрачной келье. Так вот, на площади той был народ, Но не такой, чтоб мирно торговал, Или беседовал друг с другом — То были странные довольно существа. Начну с того, что были все они уроды и мутанты: Кто кашлял, кто сморкался, кто хрипел, а кто-то пел, Другие с криками цеплялись за каменья, Ревели, плакали, смеялись и, визжа, Подскакивали, падали, вновь прыгали и снова бились оземь. Я шел чрез них, но не касался Их гадких прыщавых морщинистых телец И продолжал дивиться их страшной омерзительной игре. Но вот я стал пред каменным дворцом. Он глух и нем, огромен и бездвижен, Я точно чувствовал лишь взгляд его готических окон, Бегущих ввысь, ужасно мрачных и холодных. И я уже не слышал криков и стенаний, Мой взгляд был намертво прикован ко дворцу. И я смотрел все выше, вдоль каких-то странных перекрытий, Пока не увидал Тебя. Ты там сидела властно и беззвучно, И как обычно, при взгляде свысока, Чуть улыбалась, а рядом был мой черный Пес, Но не веселый, а почему-то очень грустный и серьезный. Нет, не поднялся я наверх, Не стал кричать, иль подавать какие-то сигналы, Я молча повернулся прочь И, не смотря кругом, отправился к вратам. Не помню, были там в тот миг уроды И были ли ворота — не скажу, Но то, что впереди был страшный лес, Так это точно — страшный мертвый лес. Не знаю почему, но кажется, Что лес тот был довольно странен: Березы вперемежку с мхом, Сухие ветки, кое-где — болотце; Все кажется мертво и душно, Нету птиц, животных нет, Нет их примет существованья, И даже муравьи — и те давно засохли на коре. Но почему-то верил я, а может — знал, Что ждет меня здесь кто-то, Может даже очень добрый, И я искал его, искал и верил, что найду. И вот, действительно, треск сухих ветвей, Ужасный запах гнили и тяжелое дыханье, И на поляне, близ меня, Стоит Чудовище большое. Огромный монстр из шерсти, как медведь, С коротким эластичным хоботком тапира, С фигурой мамонта младого И с лицом знакомого вам Пса. Я принял этот вид его совсем спокойно, Не удивился блеску желтых глаз И умудренному его лицу, Лишь беспокоила меня его походка. Все дело в том, что он не мог быть без меня, Иль мне казалось так тогда, Что, следовательно, было явью, И я прошел к нему. Приблизившись к его большой фигуре мшистой, И положив свои персты на голову ему (А мне для этого пришлось поднять высóко руку), Я гладить стал его и боль его прошла. Он стал топтаться, не хромая, И видно, в благодарность мне, Лизнул щеку мою, за что и я Обнял его и мы сроднились. Как братья шли мы рядом меж деревьев, Я иногда трепал его пушистый бок И улыбался — я был счастлив и спокоен, Велик и горд за то, что был таким. Я вел его сквозь разные причудливые древа, Сухие ветки били влажное лицо, Но мы не замечали ни царапин, Ни мелких хладных капель с неба — ничего. О, это были счастия моменты! Мы шли, беседуя, потом резвились, Ломая сушь деревьев и громко чавкая землей; Мы были истинно друг другу очень рады. Но вот мы снова пред дворцом. Сквозь ветви он смотрел на нас еще суровей И явно ждал обоих нас и мы пошли, Пошли, вручив ему свою судьбу и нашу радость. Опять ворота и опять сквозь них я прохожу, Но не один теперь, а с верным страшным другом И знаю почему-то, что нас никто не тронет, Иль, может быть, я просто так хочу. Вновь появились вдруг те странные уроды: Они, как раньше, были заняты «игрой» И, не заметив нас, все продолжали прыгать И, снова падая, визжать, и плакать, и кричать. Но вот на миг вся площадь замолчала, Те, кто летел, допадали назад, А кто внизу был, обернулся к нам И так застыл с гримасой ужаса и боли. И в этот миг, безжалостный и страстный, Забыв о старых ранах и годах, Чудовище мое издало вопль кричащий, Да так, что перепонки задрожали у меня. Убогие, больные и прыщавые мутанты, Которых можно только было пожалеть, Вдруг кинулись все врассыпную сразу, Давя друг друга, спотыкаясь и потев. А мой большой четверолапый друг, Крича своим чудовищным гласищем, Смотрел наверх, где Ты и Пес, Но Пса там не было, и это удручало. Тем временем, уроды быстро разбежались, Лишь слабые остались там лежать. Они валялись в корчах, тихо, больно плача, Другие же недвижимы смотрели в небеса. Я снова шел чрез них, переступая трупы, Скользил в крови и изредка глядел, Как Ты за всем происходящем наблюдаешь, Как взор Твой неподвижен и силен. Но вот мы с другом рядом, под Твоим окном, Взираешь Ты на нас уже совсем отвесно, Улыбки нет и вижу я, Что Ты никак не рада этой встрече. И вижу я, что не смотря на чудо, Не примешь Ты меня с таким зверьем, И не сказав ни звука, лишь прищурясь, Взяла с окна какой-то старый том... Это знак. Я понял, что теперь я бесполезен, И снова взяв Чудовище за ворс, Я повернул назад, к воротам, в лес, Чтоб выйти из игры, в которой нету правил. Но, сделав дюжину шагов, почуял я, Как смотрит на меня ужасно сильный взгляд, Такой, как меткая стрела, как кислота, Которая безжалостно сжигает раны. И стал я. Жду. Я знаю, что меня не позовут, Мне страшно обернуться и увидеть пустоту, Где нет ни замка, ни Тебя, ни Пса, Лишь страшное мое мутантское второе «я». 28 сентября 1989 6/7 марта 1990
ЮННАТЫ (песня) Ворона дохлая лежит, В снегу замерзли лапки, Не надо нам к ней подходить, Бежимте без оглядки. Не надо трогать палкой, Тем более — рукой, Ее хоть очень жалко, Но надо нам домой. Пойдем скорей отсюда, О птичке ты забудь, Не надо горько плакать — Ее уж не вернуть. Пусть опыт не удался, Получится потом, Вынь только нож обратно — Займемся мы котом. 21 марта 1990
НЕХОРОШИЕ МЫСЛИ Я очень хочу, Но совсем не могу. И не потому, что я болен, А потому что — Советский Союз. Наверно, в мире много девушек красивых; Хороших, скромных, полных нежности идей, А я иду к накрашенным кобылам — Меня сегодня тянет на блядей. На улицах ищу афиши театров, А нахожу лишь гадкие подвалы видаков, Мне наплевать сегодня в завтра — Оно не сможет снять с меня моих оков. Хочу я предложить подружке соку, А наливаю водку я в стакан, Хочу обнять тихонько, сбоку, А сам кидаю грубо на диван. И мне теперь не до любовных сказок, Мне по-фиг, что почувствует она. Обидно лишь, что можно по-другому, И что все это не зависит от меня. 21 марта 1990
ОТРАЖЕНИЯ В ЛУНЕ Смотрел я ночью как-то на Луну, Не в телескоп большой, а просто глазом, И вспомнились мне, будто я тону, Все луны в жизни моей сразу. Была, я помню, белая Луна. Она слепила, гордо сбрасывая звезды, И, задевая ветки, медленно плыла, Торжественно и даже как-то грозно. Я помню желтую блестящую Луну, Красивую и очень золотую, И что тогда благодарил ее одну За то, что вместе с ней я существую. Смотрел недавно красную Луну И видел, как она тихонько плачет, И горькую свою кровавую слезу Вуалью пепельною прячет. А вот сейчас катится рыжая Луна — Шершавый диск с поблекшими морями, И думается мне — она одна, Кто не считается с жестокими словами. 12 апреля 1990
ВЕСНА Опять Весна, как угорь, подползает, Поет по-птичьи и звенит ручьем И льстиво так и нежно обещает, Что будем мы опять с Тобой вдвоем. И выйдя вечером под яркие созвездья, Опять хочу найти какой-нибудь ответ, И, не желая никому достойного возмездья, Венера шлет свой жесткий и холодный свет. 10 марта 1991
ЗЕРКАЛЬНЫЙ СТРАХ Один иду сквозь тихий рыжий лес, Вокруг все сосны, мох, да запах ягод, И я ступаю глубоко, не чувствуя свой вес, И кажется, не обойдешь все за год. Блестит кора в оранжевых лучах заката, В высоком синем небе — нити облаков, И помню я — мне нравилась когда-то Такая прелесть мшистых уголков. И некуда спешить мне поздним часом — Броди да уповайся летней красотой, Но вдруг почувствовал я третьим глазом, Как копошится что-то за моей спиной. И обернулся я, и вижу пред собою, буквально рядом, в двадцати шагах, Как кто-то тихо плачет под сосною И еле слышно эхо, как в горах. То — человек был, видно сразу, Одет в лохмотья, жалок, груб, И не привычно было видеть глазу, Как корчился он от ужасных мук. Сначала тихо, робко он хватался за коренья И бормотал себе под нос какой-то бред, И я поверил, что все это — представленье, Но тут убогий позабыл Завет: Он начал биться головой об древо, Заламывая руки, царапая хрустящую кору, Кидался он всем телом дряблым смело На ветви острые, борясь в отчаянном поту. А, между тем, по небу крались тучи: Они, как пауки, затягивали синь, И кажется, сама природа мучит, Настойчиво и грубо обрывая жизнь. Как вкопанный стою я, сжавши губы, Не веря, что такое может быть, И вижу я, как крошит свои зубы, И самому от скрежета охота выть. А он глаза давил себе коленом, Стонал от боли, брызгая слюной, И дергался он каждым своим членом, Разбитым, грязным, с синей головой. И вот хочу уж я скорей бежать, Убраться вон, не видеть страшной боли, Ведь я уж сам готов все драть, Круша всю красоту, и по своей же воле. При этой мысли, будто глупый телепат, Схватил он ствол, торчавший сбоку, И начал колотить им невпопад По тонким соснам сильно и жестоко. И злость его росла, рука твердела И, не щадя ни трав, ни мха, Давил он все живое без предела, И разлеталась лишь древесная труха. А ветер завывает ближе, глубже, Он рвет кусты, царапает лицо И проедает глазья колкой стужей, И те становятся недвижимым стеклом. Но вдруг бросает он свое орудье, Кидается на землю и кричит, И, сотрясая душный бор безлюдья, Грызет коренья древов и хрипит. Не выдержал я — кинулся к нему, В прыжке схватил его за мшистую ручищу, Но не поверил я тут зренью своему, И, кажется, что лучше б был я мышью. И задрожали кисти у меня — о, дьявольское сходство! Не смог я удержать себя в руках И, видя в нем частицу превосходства, Оставил так лежать его во мхах. Не помню, как попал я на дорогу, Вокруг — все тот же темный лес, И не могу я сдвинуть с места ногу, Как будто кто-то черный внутрь мне залез. И, гробовую тишину вдруг разрывая, Пронзил в ночи ужасный сильный крик; Я обернулся, вижу — руки простерая, Бежит ко мне тот самый умирающий двойник. И подбежал ко мне, и плачет, и трясется, Взывая к помощи, и нож мне подает, И я беру его и слышу глас: «Да обернется!», И лезвие само во грудь ему идет. И грянул гром, и древа расступились, Разверзлось небо на огромные куски, И черный пар, и скалы появились, И никуда от Желтых Глаз мне не уйти. Но вдруг гляжу — стою один я на дороге, Что ночь ужасна, и когтиста, холодна... И чувствую я, как подкашиваются ноги, И уж не верю я, что смерть у всех — одна. И обратилась в жалкое тряпье моя одежда, Лицо потрескалось от холода и слез, И начал я крушить все, как и прежде, И плакать, и хрипеть, как нищий пес. Но вдруг в одно мгновенье я заметил, Что лес — как раньше: сосны, травы, мох, Что я ОПЯТЬ лежу разбитый, запад — светел, И рядом голос мой ОПЯТЬ шептал: «Мой Бог!..» 8 сентября 1990 – 11 марта 1991
ПЛАЧ КОНСЕРВАТОРА Не может быть, чтоб не было Союза! Молчи, приёмник мой, молчи... Как не хочу я поднимать такого груза, Чтоб не Союз?!. СССР — кричи! Не назову я Петербургом Ленинграда, И Ленина портрета не сниму, И будет, как стемнеет, мне отрада Мечтать, что с красным флагом я иду. 10 декабря 1991
* * * Звезда погаснет за звездою, И Месяц сядет за дома, И я тогда окно закрою, И отведу с Миров глаза. Я видел россыпи скоплений — Лисичка, Рак, Орел, Телец... И сколько мне предал волнений С Сатурном облачный Стрелец! 18 декабря 1991
ПО ВПЕЧАТЛЕНИЯМ ОТ НАРЯДА ПО КПП В/Ч 52700 Давили вы когда-нибудь клопа? Упругого, прыгучего, отвратного? Как, глазья протерая ото сна, Вы поправляли одеяло ватное? О, согласитесь, это мерзостей моменты, Когда вонючий гадкий клоп Залез на папку — там, где документы, И смотрит на тебя, морщиня лоб! До тумбочки — рукой подать, Уж бра включил и ловки пальцы, Да жаль испачкать всю кровать, Забрызгав кишками страдальца. Но, нет! Подохнет гадостный упырь! Безжалостно железное сознанье! И словно сто пудовых черных гирь, Обрушен ноготь на зловонное созданье... Итог же прост — испачканы бесценные бумаги, Загажен пол и брызги бывшей жизни на стекле. Все кончено... и снова все по-кругу, И зря ты грезишь, что опять ты «на коне». 23 декабря 1991
ВОСПОМИНАНИЯ О ВОЛОГДЕ Я помню — небо розовело И тишина глушила слух, На ветке птаха тихо млела И лик Луны давно потух. На облаках огонь запрыгал И красных ниток хоровод Блестящий купол колокольни Багряным золотом увлек. И я забыл про все на свете, И опьянен восходом дня, И уж собор Софийский в свете Запечатлеть манит себя. Ночь кончена, Луна уже не в силе, Устали губы за ночь целовать, И, Боже мой! Светило — в небе синем Бежит. Его мне не догнать!.. 4 марта 1992
* * * Опять Весна. Пришла внезапно, пылко, Не та, что гонит снег лукавым ручейком И осыпает девушек застенчивой улыбкой, Лаская губы свежим ветерком. Весна коварна, жарка, душна, Ее объятья крепче с каждым днем! Но мне сейчас совсем другое нужно И разве справишься с пылающим огнем?! Пусть будет так! Пусть кто другой, Любой, не я, сейчас ласкает Кого-то пылко и немой Вопрос «За что?!» из бездны возникает. . . . Готов любить я всех подряд И, проклиная женщин с их любовью, Я буду пить, и пить уж — в мат, Насытясь прежде ихней кровью! 25/26 мая 1992
ВОСХОД ЛУНЫ Я видел Солнце над зеркальною водою Клонилось к лесу дальних берегов, И я один на лодке с тишиною Обнять все озеро счастливое готов. Вот так всегда, наедине с Светилом, Готов открыться одному ему, Но знаю, обещал другим я силам Раскрыть всю душу и поведать про Луну. И вот сама она явилась торопливо, Не дав и дню закончить мерный бег, И смотрит на меня почти игриво, И я опять влюблен в нее на век. Забыл про Солнце, вечер, тишину, Про силу Дня, что Ночь всегда повергнет, Раскрыв глаза, смотрю я на Луну И знаю, что я в миг умру, Когда узнаю, что она меня отвергнет. 9 июня 1992
* * * Зеленый бред!.. То черные, то красные погоны, Желтеют лычки, звезды на плечах, И каждый тянется в неистовой погоне, Как старый ослик в мельничном загоне, За жалким призом, что повешен в трех шагах. Остановите жернов! Колодец — пуст. Дождь будем пить теперь. Откройте окна. 30 августа 1992
ТВАРЬ Я только-что убил мышонка, Лопатой раздробив ему лицо. Как жалок он, и тонкие ножонки Не ступят больше на мое крыльцо! Дурак! Зачем я это сделал?! Не помню я себя таким, Хоть роль убийцы в жизни я отведал И был на мерзости похожие раним. И насекомые, и рыбы — все не в счет, Не убивал я никогда подобной твари, И вот глазенки превратились в лед — За что душонку тощую забрали?! Да, на рыбалке рыбам — смерть, И мухам за назойливость досталось, И на червя любого вскину жердь, Так почему сейчас так мучит жалость?! Прости меня, живое существо! Пусть кто-то посмеется неуклюже, Но я похоронил мышонка под окном, Под дерево, прикрыв могилку плющем. Кто я теперь, и был ли я вообще? Иль то не я был, а знакомый, Но если так, то больше пусть ко мне Не подойдет и будет незнакомый. 30 августа 1992
НОЧЬ У темного раскрытого окна Сидит она одна, совсем одна, И светит в небе полная Луна, И в воздухе прозрачном — тишина. И думает она лишь об одном — Как просто быть наедине с лучом Луны, такой великой и простой, И молча наслаждаться тишиной. . . . Что даст Вам день? Любите ночь! Другим при свете лишь помочь Пытались Вы, они же — прочь, Луна же — в Вас самой! Любите ночь. 6 декабря 1992
* * * Я тихонько спускаюсь в туман, Я сегодня немножечко пьян, Кружит голову дивная ночь И, наверное, хочет помочь Мне нырнуть в голубую печаль, Чтобы все позабыл я, но жаль, Ведь туман растворится к утру И тогда я, наверно, умру. 16 сентября 1995
СКОРО НОВЫЙ ГОД Вечер. Снег. Гурьба детей Лепит бабу без затей. Все резвятся и ликуют — Результат всех интригует. Мальчик ласково лопаткой Гладит грудь у бабы гладко, Залепили нос картошкой, И на жбан — волос немножко. Ткнули в руки ветви-пальцы: «Вот какие мы удальцы! Будем прыгать и кричать, Новый год пора встречать!» Из мешка достали сласти И игрушек разной масти: Там машинки и ежи, Куклы — тоже хороши! . . . А в сугробе, подле бабы, Где мороз и разухабы, Дед Мороз лежит нагой, Он — с пробитой головой. Рядом — детская лопатка, Кровь залила рукоятку, Сквозь разбитые очки Смотрят карие зрачки. 30 октября 1995
ПРОЕКТ Натужно мысли ворошились, Извилин нити муравьи Прогрызли, нагло притаились, Щекочут лапами глазницы изнутри. Решенья нет. Ужасно колко Идея бродит в голове... Тоскливо, жалко и неловко Уродский замок прорастает на песке. 12 марта 1996
* * * — Как вдруг здесь оказался сей прекрасный дом? — Не знаю, кто-то был при том... Красивый дом. Фрагмент фасада интересный. — На голову похож. 12 марта 1996
eXTReMe Tracker